... а Александра Дурсенева (Ратмир), со всей серьезностью подошедшая к исполнению этой нелегкой партии травести, звучит слишком страстно и энергично в сцене соблазнения персидками, но ее герой все же способен прийти в чувство и ответить на любовь Гориславы
Джон Уоррак
Журнал "Грамофон" (Германия)
В столичном «Башмет-центре» состоялся любопытный вокальный вечер – концерт-сравнение, концерт-сопоставление, концерт-дуэль
Солистка Большого театра, драматическое меццо-сопрано Александра Дурсенева в содружестве с тенором Всеволодом Гривновым, концертмейстерами Маргаритой Петросян и Марией Черниковой, арфисткой Татьяной Осколковой представила музыку Глинки и Малера в программе «Меж двух миров...». В первом отделении «Прощание с Петербургом» – во втором «Прощание» из «Песни о Земле» в камерном прочтении.
Трудно найти более непохожих по эстетике и стилистике авторов, чем Глинка и Малер. Однако их парадоксальное объединение оказалось очень созвучным духу нашего времени, когда человечество, словно зависло в прыжке из привычного уклада во что-то новое, часто пугающее.
Выбор Александры Дурсеневой, с одной стороны, неожиданный – ее голос, вроде бы, слишком весом и богат для камерных сочинений, особенно глинкинских, – с другой стороны, он вполне объясним: драматическое меццо-сопрано или даже контральто в Большом театре не слишком избалованы разнообразием репертуара. Редкий голос это дар, эксклюзив, но и проблема: во многих популярных операх ему отводятся второстепенные партии, а у некоторых «законодателей оперной моды» – Пуччини, например, – для такого голоса практически ничего не написано.
На недостаток внимания Александре Дурсеневой грех жаловаться, ее карьера получилась весьма интересной. Она пела на многих важных сценах (Ковент-Гарден, Ла Скала, Гранд-опера, Глайндборнский фестиваль и пр.), участвовала в интереснейших проектах (недавно – в мировой премьере оперы Александра Вустина «Влюбленный дьявол»). Жадная до работы Дурсенева, накопившая большой артистический и музыкантский опыт, компенсируя неповоротливость репертуарной политики родного театра, в последние годы все чаще берется за монографические камерные программы. Но если раньше это были русские и западные классики XIX века, представленные тематически, то сравнительный анализ певица позволила себе впервые.
Вокальный цикл «Прощание с Петербургом» на стихи Нестора Кукольника, включающий дюжину романсов зрелого периода творчества Глинки – нечастный гость в наших концертных залах, несмотря на то, что его значение никем не оспаривается: это первый камерный цикл в истории русской вокальной лирики. Стало быть, просветительское значение этого концерта неоценимо. Александра Дурсенева и Всеволод Гривнов поделили миниатюры примерно пополам – начал тенор, продолжила контральто.Голос Гривнова, некогда сделавшего весьма успешную карьеру как у нас (пел важные премьеры в Большом театре), так и на Западе, сегодня звучит достаточно устало и напряженно. Особой красотой тембра он не отличался, и ранее, но прежде пленяла свежесть и неоспоримая музыкальность исполнителя. Последнее и сегодня, конечно, при нем. А вот качество самого звучания разочаровывает: слышится откровенно характерный тенор, дребезжащий и неровный, неодинаково звучный по диапазону, и лишь яркие верхи, притом преимущественно на форте, остались. Для такой формы в большей степени подходит исполнение миниатюр, содержащих браваду и кураж («Болеро» или «Попутная песня»), но лирические излияния получаются неинтересными.
Теплому, темному и глубокому контральто Дурсеневой помогает не только ее артистическая свобода в воплощении глинкинских образов, абсолютное владение секретами сценического бытия, но и достойная вокальная форма. Хотя интонационная неустойчивость иной раз проскальзывала на крайних верхних нотах, в целом пение артистки чарует и радует – прежде всего, своеобразием ее неповторимого тембра, но также и широкой палитрой нюансов и оттенков. Особенно артистке удались кантиленные номера (например, баркарола «Уснули голубые»). В завершение отделения певцы исполнили «Прощальную песнь» дуэтом, но, к сожалению, номер не очень удался. Он был хорош по эмоциональному посылу, но в плане слияния голосов ансамбля не вышло – резкий тенор Гривнова постоянно забивал мягкое контральто Дурсеневой, их фактически идентичный диапазон тут лишь усугублял дело.
Малера в исполнении Дурсеневой мне слышать не доводилось, но посчастливилось быть свидетелем ее первого Вагнера, музыки, близкой к малеровской. В концертном исполнении «Золота Рейна» (ГАСО с Владимиром Юровским) Дурсенева спела Фрикку. Это было неожиданно: в Большом театре она всю жизнь специализировалась на партиях контральто (Ваня и Ратмир в операх Глинки, Басманов в «Опричинике», Ульрика в «Бале-маскараде» и т.п.), и вдруг роль, которую чаще поют высокие меццо или даже драматические сопрано. На удивление, ее обволакивающий, богатый грудными обертонами голос оказывался уместен, кроме того, певица была гармоничной и в абсолютно новой для себя стилистике.
В этом же ключе был решен и камерно прочитанный Малер: величественность, неспешность, надмирность, эпичность – для профетически-инфернального звучания, которое солистка умеет придать своему голосу, малеровская музыкальная философия подошла идеально. После очевидного успеха на бис Александра Дурсенева показала музыку парадоксально другую – и в этом тоже был контраст, сравнение-сопоставление, некий новый прыжок «меж двух миров»: прозвучали несколько песен Курта Вайля из обширной кабаретной программы, которую в виде шоу-спектакля артистка с успехом представила прошедшей осенью в Московском международном Доме музыки.
Матусевич Александр, 01.03.2021, gazetaigraem.ru
О подъезде Цветаевой, коммуналке в доме Шехтеля, доброжелательности москвичей, любви к ресторанам Новикова и поэзии ночной уборки снега.
Я родилась…
В Харькове, совсем не украинском городе — уж во всяком случае, когда я там жила, он был полурусским. История моей семьи непростая: родители из Сибири, папа вообще появился на свет в Харбине. Отец его был колчаковским офицером. Есть даже фотографии, где моя бабушка сидит отдыхает в шезлонге под зонтиком на Желтой реке. Папа пошел на войну сыном «врага народа». С мамой моей они были одноклассниками, окончили школу в Ачинске в 1941 году. Когда началась война, маме было шестнадцать, она жила тогда в Красноярске, куда эвакуировалась Харьковская консерватория. Мама безудержно пела везде и всюду, забиралась на крышу, прижималась к трубе и пела, а брат кидал в нее камнями! У нее тоже было меццо-сопрано, как у меня. Профессор Михайлов, легенда, прослушав маму, сказал: «Какой потрясающий голос!» Стал просить, чтобы ее отпустили в Харьков, и в 1943 году, когда город освободили и начался сезон, мама поехала туда — добиралась в теплушках, на крышах и так далее. Пела сначала в хоре, потом стала солисткой театра и народной артисткой Украинской ССР. Любовь Попова, все ее знали. В 1962 году Харьковский театр поехал на гастроли в Смоленск, и там мама снова встретилась с моим отцом — он успел окончить институт физкультуры в Москве, там с кем-то поругался и решил перебраться в Смоленск. Так я родилась — родителям было уже под сорок, в то время такое было немыслимо.
Мама была знаменитость, я выросла в театре (мама меня привязывала к пианино и бежала петь Кармен!) и буквально бредила сценой, но в семье возражали против моей певческой карьеры. Поэтому я вначале окончила пединститут, работала в школе учителем биологии и химии, вела продленку, а потом еще и музыку. А параллельно училась в Харьковской консерватории. Ни в какую Москву я не собиралась.
Мама очень переживала, что у меня рост такой большой (180 см. — Прим. автора) — для солистки чрезмерный, и фигура — ноги-ноги-ноги и сразу голова. Где партнеров-то искать? Тенора — они ведь обычно невысокие. В родном театре, пока я была маленькой, все меня любили, а когда выросла и стала на что-то претендовать, сразу же началось: ну, конечно, это ведь дочка Поповой! А мне приходилось, наоборот, везде пробиваться самой.
Был у меня в театре друг-тенор, тоже по фамилии Попов. Однофамилец. И мы с ним поехали первые из всех на Запад, в 1990-х — на конкурс в Вену. За свой счет. Я ни на что не рассчитывала, меня ведь не хвалили никогда — и вдруг прошла на второй тур, чуть ли не одна из двух сотен человек. Потом был конкурс Ирины Архиповой в Смоленске, и я неожиданно для себя получила там вторую премию. Ирина Константиновна устроила в Большом театре концерт всех победителей разных конкурсов того года, я спела там, и мне говорят: «Надо в Большой театр, у нас нет таких низких голосов!» Я говорю: «А где же я жить в Москве буду? В Харькове у меня все условия!» Мне отвечают: «А у нас общежитие рядом». А мне самое главное, чтобы было рядом. Я не любитель ходить и ездить на большие расстояния, считаю, что певец вообще не должен тратить силы на дорогу — надо беречь голос.
В Харькове тем временем достроили новый театр — пирамиду Хеопса, как я его называю. Начались какие-то новшества — то там Лариса Долина выступает, то электричество с отоплением отключат, то чуть ли не тараканьи бега собирались устраивать. На Украине 1990-е вообще проходили намного жестче, чем здесь.
В общем, я приняла приглашение, переехала в Москву и стала сначала стажером, а потом солисткой Большого театра. Было это 26 августа 1994 года.
Сейчас живу…
Мой первый дом в Москве — в общежитии Большого театра, это была комната в доме Шехтеля, за домом Пашкова. Большая квартира, каждая комната — около 27–30 метров, высокие потолки. Но от «Боровицкой» до театра мне все равно казалось очень далеко добираться — 20 минут пешком!
Сначала я не понимала, как это — жить в общежитии, но потом освоилась и быстро убедилась, как хорошо в Москве! Может, это нетолерантно прозвучит, но в Харькове нужно было все время обороняться, быть в напряжении. Там все живут в ожидании напастей. В Москве все по-другому — народ здесь в хорошем смысле слова проще, ленивее, не такой воинственный… Пока русского раскачаешь, украинец уже взорвется! Народ-то южный! Красивый, голосистый, работящий, аккуратный, талантливый народ, но мне лучше с москвичами. Я приняла свой новый город мгновенно. Хотя вот папа мой Москвы не любил — шумно слишком ему здесь было. А я тут как рыба в воде — и в городе, и в театре.
В театральной квартире я прожила три года, у меня была замечательная подруга-соседка Марина Мещерякова — международная звезда, которая живет сейчас в Вене. Там же останавливались приезжие артисты. Потом мне предложили служебную квартиру в Митино, но я сказала, что туда не поеду, потому что, проехав 17 остановок метро в шубе, я просто умру! Когда ты вымотаешься в метро, какой из тебя артист? И вообще бытие определяет сознание, знаем, учили. Отказалась даже ехать смотреть ту квартиру и переехала в другое общежитие театра, на «Тульскую». Там я всех соседей-артистов организовала, была отличная компания — я ж всегда пионервожатая, мне важен коллектив. При этом я уже пела в Ковент-Гардене, много работала за границей по контрактам и понимала, что в Большом мне скоро скажут: мы вас, конечно, очень любим, но вы все гастролируете, а нам нужен человек, который работает в театре. Ирина Архипова сказала: «Саша, если надо кого-то попросить, я попрошу — театр-то квартиры не дает… » Но в итоге квартиру я купила все-таки за свой счет — однокомнатную на Новокузнецкой. В Третьяковку всех своих гостей водила! Пять лет я там прожила, расплатилась со всеми долгами. А потом родилась моя Люба. Я и не думала, что будет у меня когда-нибудь ребенок! А когда Люба еще только должна была появиться, я задумалась: как же с младенцем в однокомнатной? Ни садика рядом, ни балкона, ни лифта… Я подумала, что же, у меня друзей нет?! Неужели не помогут? Заняла денег, продала однокомнатную и купила квартиру на Покровском бульваре, где мы с дочерью теперь и живем. Любе пятнадцать, она будущая пианистка, готовится к поступлению в музыкальное училище, участвует в концертах.
Люблю гулять…
Я вообще не люблю гулять бесцельно. Но если и гуляю, только в своем районе — здесь надо ходить пешком. У нас тут и Ивановская горка, и палаты Шуйских, и баптистская церковь, и Трехсвятительская, и сербская, и лютеранский собор, где я часто пою… Чего только нет! В угловом подъезде нашего дома жила Марина Цветаева, на шестом этаже. Это был последний московский адрес Цветаевой, отсюда они уже поехали в Елабугу. Сын ее Мур с одной нашей соседкой во время войны зажигательные бомбы скидывал с крыши… Сейчас говорят о том, что скоро повесят здесь в честь Марины Ивановны мемориальную доску. Дом-то старый, 1928 года.
Это был первый Дом правительства, построенный еще до «Ударника». Внизу есть огромная веранда вдоль всего дома — говорят, раньше там был правительственный детский садик. Здесь и Ягода жил, и Цюрупа вроде бы. И наша узкая подворотня — та самая, куда ночами въезжали «воронки».
Нелюбимый район…
Все за пределами центра. Не люблю новые дома, низкие потолки… Не понимаю, как люди там живут. Ниже трех метров потолки — на меня давит.
Любимые рестораны и бары…
С одной стороны, мне нравится куда-то выйти, с другой — люблю принимать гостей дома. Хожу в рестораны только на праздники. Родное мое место — «Отокомае» на Кузнецком Мосту. «Баловень». А после спектаклей ходим обычно в «Молоко» на Большой Дмитровке, в «Техникум». Новиковские рестораны люблю. Губа не дура!
Место в Москве, куда давно мечтаю съездить, но никак не получается…
В Музей современного искусства на Петровке — машину там поставить негде! Я с детства очень люблю музеи, но сейчас чаще смотрю те, куда меня приглашают с концертами. И в Пушкинском пела, и в Третьяковке — в зале с Васнецовым, это еще с Архиповой мы там выступали.
Кроме дома и работы в Москве меня можно встретить…
На выступлениях настоящих музыкантов — особенно тех, кого ценю. Юровские, Рождественский, Темирканов…
Мое отношение к Москве со временем менялось…
Только лучше и лучше становилось! И рассказы о том, как все у нас в Москве плохо, меня умиляют своей наивностью. Вот я сегодня ночью еду домой и думаю: «Надо же, два часа ночи, а у нас все светло, магазины работают, у кафе — молодежь, машины снег убирают… » Нигде такой чистоты больше нет!
Москвичи отличаются от жителей других городов…
Человек ведет себя ровно настолько, насколько ты этого от него ожидаешь. Москвичи доброжелательнее многих, вот так я думаю, а я много городов видела и много людей.
Мне не нравится в Москве…
Когда улицы к праздникам превращаются в декорации. Мне этого хватает в театре.
Если не Москва, то…
Италия.
Сейчас я с моими друзьями…
Делаю спектакль в зале «Зарядье», он состоится 25 марта в 19.00. «Малер. По краю вечности» — так называется музыкально-пластическая композиция Михаила Елисеева, в которой соединены музыка, хореография и поэзия. В основе истории — вокальный цикл Малера «Песни об умерших детях» и фрагмент его симфонии «Песнь о земле» на стихи средневековых китайских поэтов. Вместе со мной на сцену выйдут прима-балерина Марианна Рыжкина и выдающийся артист театра и кино Владимир Кошевой.
Анна Матвеева, 25.02.2021, moskvichmag.ru
Опера на пленэре — это, естественно, не ново, но, в отличие хотя бы от стран Западной Европы, где эта форма классического музицирования давно уже приобрела статус мощного фестивального движения, в нашей стране из-за неустойчивости и непредсказуемости погодных факторов многие пилотные начинания подобного рода всегда так и оставались пилотными. Сегодня, если в Москве на пленэре что-то где-то и происходит, то, как правило, приурочено к разовым акциям по какому-то конкретному поводу, и если даже что-то и начинает вырисовываться вроде ежегодного фестиваля, то на регулярной основе обычно хватает этого на два-три сезона – не больше
Но вот уже второй сезон, как на карте Москвы появился еще один адрес оперного пленэра:
Ленинградский проспект, 40 (Петровский путевой дворец). После капитальной реконструкции и передачи Мэрии Москвы это историческое здание стало местом приемов столичного правительства. Как часть единого архитектурного ансамбля здесь открылся и фешенебельный отель.
Проект «Опера во Дворце», родившийся в 2016 году, как раз и был задуман для проведения еженедельных концертов классической музыки (оперной и не только оперной, а связанной с академическим вокалом вообще). Так что на весь весенне-летний сезон малое (непарадное, но необычайно узорчатое и нарядное) крыльцо Путевого дворца с арочными сводами и «пузатыми» колоннами в псевдорусском стиле превращается в импровизированную сцену.
В нынешнем сезоне лето выдалось аномально холодное, не самое лучшее для пленэра, но, тем не менее, «Опера во Дворце» не сдалась, и второй сезон этого проекта можно считать успешно состоявшимся. Окунуться в атмосферу былого величия императорского замка, насладившись сочетанием музыки, архитектуры и непременно сопутствующего празднику искрящегося шампанского, автору этих строк впервые довелось 31 августа.
Это был предпоследний концерт сезона, и по сложившейся традиции в нем приняли участие артисты Большого театра России.
Функцию коллективного аккомпанирующего участника взял на себя Секстет Большого театра: Кирилл Филатов (первая скрипка), Роман Денисов (вторая скрипка), Евгения Попова (альт), Вячеслав Чухнов (виолончель), Кирилл Носенко (контрабас) и Мария Черникова (фортепиано).
«Квартет» певцов-солистов, выходивших в этот вечер на сцену, был представлен звездами Большого театра, которых публика хорошо знает и любит: Елена Зеленская (сопрано), Александра Дурсенева(меццо-сопрано), Олег Кулько (тенор) и Михаил Казаков (бас).
Первое отделение предстало полностью русским, второе — западноевропейским.
Благодаря увлекательному конферансу ведущего Александра Водопьянова пестрая гамма прозвучавших музыкальных номеров выстроилась в цельную композицию, связавшую воедино авторов музыки и оперных сюжетов, интересные факты из истории музыки и саму музыку. Для интеллектуального «разогрева» публики Секстет Большого театра России на этот раз выбрал два инструментальных переложения: в начале первого отделения это был «Краковяк» из оперы Глинки «Жизнь за царя», в начале второго – «Юмореска» Дворжака.
В исполнении Елены Зеленской мы услышали два опуса Чайковского – арию Лизы «Уж полночь близится» из оперы «Пиковая дама» и романс «Средь шумного бала», а также арию Русалки из одноименной оперы Дворжака и выходную арию главной героини из оперы Чилéа «Адриенна Лекуврер».
Романтически терпкую, драматически сильную линию сопрано продолжили эффектно-бравурная каватина Арзаче из «Семирамиды» Россини и умиротворяющая своей чувственной кантиленой третья ария Далилы (ария обольщения) из «Самсона и Далилы» Сен-Санса. Исполнившая их Александра Дурсенева, обладательница меццо-сопрано насыщенного контральтового тембра, в русской части концерта предстала гордой полячкой Мариной Мнишек (речь, конечно, о сцене «У фонтана» из оперы «Борис Годунов» Мусоргского, прозвучавшей в дуэте с Олегом Кулько в партии Самозванца).
Сольно Олег Кулько блеснул тремя явно беспроигрышными, любимыми в народе теноровыми хитами
— хрестоматийной арией Германа «Что наша жизнь?» из «Пиковой дамы» Чайковского, знаменитой арией Калафа из третьего акта оперы «Турандот» Пуччини и популярнейшей неаполитанской песней Эдуардо Ди Капуа «’O sole mio».
Не менее популярным, разноплановым басовым репертуаром покорил публику и Михаил Казаков, представивший игривую арию Мельника из оперы Даргомыжского «Русалка», полный патетики романс Чайковского «Благословляю вас, леса», арию Дона Базилио о клевете из «Севильского цирюльника» Россини и бессмертные куплеты Мефистофеля из оперы Гуно «Фауст».
Прекрасно скомпонованная музыкально емкая и полноценная оперная программа,
которой довелось внимать в потрясающе роскошном архитектурном экстерьере Путевого дворца, доставила истинное удовольствие! По сравнению с другими музыкальными пленэрами этот, несомненно, выигрывает тем, что масштабы «сценически-зрительского ландшафта» не столь велики. Можно даже сказать, они «камерные», хотя к пленэру это слово вряд ли подходит.
На сей раз восприятие было вовсе не «стадионным», когда сидя в последних рядах, неизбежно приходится бросать взор на трансляционный экран. Конечно, без звукоусиливающей аппаратуры на подобных мероприятиях не обойтись никак, но если на концерте в парке Путевого дворца вы займете место даже в последнем ряду, сцена всё равно будет близко, а вы окажетесь не на пленэре, а в настоящем оперном театре!
Игорь Корябин, 12.09.2017, belcanto.ru
Уже более двадцати лет певица с удивительным голосом, обладательница густого, сочного меццо-сопрано Александра Дурсенева выходит на сцену Большого театра в самых разных оперных партиях. Она – одна из тех солисток Большого, на которых держалась и держится сила и слава русской оперы. Как-то великая Ирина Архипова, поддерживавшая многие молодые дарования, сказала начинающей певице после одного из ее выступлений:«Когда ты поешь, ты должна заставить публику сопереживать, вести ее за собой!». Александра запомнила этот совет на всю жизнь и научилась воплощать его на сцене. Не в этом ли главный секрет её мастерства? Об этом мы поговорили в квартире оперной примы, больше похожей на музыкальный музей или театр, накануне ее концерта в Московском международном Доме музыки.
– Александра, кроме оперного пения, вы продолжаете и лучшие традиции русского камерного исполнительства, давно уже практикуете сольные концерты...
– Да, мой педагог и концертмейстер Диана Гендельман еще в консерватории привила мне вкус к камерной музыке. Камерное пение — это особая стезя. Ведь если ты поешь в опере, необходим голос такой силы, чтобы перекрыть им всю мощь оркестра, а в камерном жанре, напротив, нужна филигранность исполнения. Тем не менее, эти жанры взаимосвязаны и дают возможность разнообразить репертуар.
– 30 января в Камерном зале Дома музыки – ваш вокальный вечер, посвященный Камилю Сен-Сансу. Чем он интересен?
– Мы назвали его «Карнавал музыкальных образов». Это, если можно так выразиться, синтетически-просветительский концерт, который выходит за рамки простого сольного выступления, поскольку представит всю многогранность творчества великого француза: от малоизвестных романсов до знаменитейшей «Интродукции и Рондо каприччиозо» и арий из оперы «Самсон и Далила». Безусловным украшением станет знаменитейшая музыкальная пьеса, превратившаяся потом в хореографическую миниатюру, – «Лебедь» (в танцевальном варианте – «Умирающий лебедь»). А видеоряд воссоздаст на сцене неповторимую атмосферу Парижа конца XIX века. Это уже не первый наш подобный монографический концерт, посвященный определенной теме или композитору.
– Александра, вы родились в Харькове, в артистической семье, ваша мама – народная артистка Украины Любовь Попова. А как рано вы сами почувствовали призвание петь?
– Мечта петь у меня была всегда. До трех лет я не разговаривала, а вот петь начала, когда еще и на ногах не стояла. В детстве все время лезла на табуретки, переодевалась Снегурочкой, устраивала представления… С мамой мы ездили на концерты артистов Харьковского театра оперы и балета, в котором она проработала более сорока лет... Другой жизни я не знала и не представляла себе.
Конечно, мама дала и мне, и моей сестре музыкальное образование. Не разрешила вырезать мне гланды и запрещала петь в мутационный период — то есть не дала сделать то, что могло бы помешать в будущем карьере вокалистки. И всё же... она не хотела, чтобы я шла в певицы. Думаю, просто очень хорошо понимала, сколь сложна эта профессия, и всячески пыталась меня от нее оградить. А когда я выросла, несмотря на то, что маме все говорили: «Люба, ты что, не видишь, что у твоей дочери — голос?», объявила: «Сначала получи нормальную профессию, а потом уже дерзай!». И я пошла в пединститут, закончила факультет биологии и химии и начала работать учителем в школе...
– То есть, вам пришлось пройти достаточно жесткий путь преодоления?
– Знаете, не преодолевая внешнее давление, а главное, не преодолевая себя, ты не сможешь состояться. Я знала многих артистов, которым были даны и голос, и ясная жизненная дорога, и место в театре... но в профессии их уже нет. Потому что шли, что называется, «по накатанной»… Прежде всего должен быть характер. Чтобы стать певцом и нести слушателю что-то важное со сцены, ты должен перебороть себя хотя бы для того, чтобы на нее выйти и открыть рот…
В общем, можно сказать, я успела вскочить в отходящий поезд. В 23 года поступила в Харьковскую консерваторию, в класс профессора Тамары Яковлевны Веске и за четыре года её закончила. Поступала сразу на второй курс, не имея за спиной даже училища. Меня спрашивали: «Как? Вы хотите с музыкальной школой на второй курс консерватории?» Но я поступила и очень быстро всех догнала – ипо специальности, и по языкам. Тогда мне очень хотелось куда-то поехать, поучаствовать в конкурсах. А для этого надо было и петь хорошо, и языки знать…
Так что вопрос о призвании очень сложный. Только когда у меня стало что-то получаться на сцене, я поняла — да, наверное, пение – это мое!
– Вы ведь были очень дружны с Ириной Архиповой. Как вы с ней познакомились? Ходили слухи, что именно благодаря ей вы попали в Большой театр.
– В 1993 году я поехала на международный конкурс вокалистов имени Глинки в Смоленск, где Ирина Константиновна была председателем жюри. Если честно, я тогда даже не знала цену своему голосу. Только начала петь в Харьковском театре оперы, но за спиной все шептались: конечно, это дочка Поповой, поэтому она здесь и работает!
После третьего тура объявили, что я получила вторую премию (первую взяла Анна Нетребко). Кроме того, мне тогда вручили хрустальную вазу за лучшее исполнение произведений Глинки — то есть фактически Гран-при! Можете представить мое потрясение, когда сама Архипова подошла меня поздравить!
Конкурс Глинки проходил в октябре, а 30 ноября в Москве состоялось открытие Фонда Архиповой. И волей случая именно 30 ноября я оказалась в Москве в Большом театре на прослушивании и снова встретилась с Ириной Константиновной в коридоре. Помню, она шла тогда с Марией Биешу, остановилась и сказала ей: «Маша, у этой певицы — замечательный голос, несмотря на то что она носит такую короткую юбку!».
Мы действительно очень близко общались –вместе ездили на концерты и фестивали, даже на дачу к Ирине Константиновне, без конца обсуждали вокальные партии и различные оперные школы, продумывали, как делать тот или иной образ… И, конечно, я брала у нее мастер-классы. Но все это было уже позже, когда я переехала окончательно в Москву.
А в Большой театр меня взяли независимо от неё в 1994 году — некому было петь партию Вани из «Жизни за царя» Глинки. Поверьте, что за свою жизнь я так устала от «мамы за спиной» в Харькове, что меньше всего хотела оказаться еще и протеже Архиповой. Да собственно, и переезжать в Москву я поначалу не хотела.
– Почему же?
– В Харькове у меня было все устроено: дом, родители, работа, личная жизнь… В Москве же надо было начинать с нуля. Но времена стали меняться, самостоятельная Украина беднела, Харьковский театр все чаще сдавали в аренду под сомнительные мероприятия, и я испугалась, что попеть в нем так и не успею, и снова отправилась в Москву, прошла конкурс в группу стажеров Большого театра.
– Оказавшись в труппе Большого, вы стали востребованы и на Западе, выступали в ведущих оперных театрах мира: спели Амелфу в «Золотом петушке» в Ковент-Гардене, Марту в «Иоланте» в Ла Скала и Датской Королевской опере, Дуэнью в «Обручении в монастыре» на фестивале в британском Глайндборне и в оперном театре Валенсии, Басманова в «Опричнике» на сцене театра «Лирико» в Кальяри и многие-многие другие партии…
– Всё началось с фестиваля в австрийском Брегенце, где под руководством Владимира Федосеева в 1995 году я участвовала в постановке «Сказания о невидимом граде Китеже и деве Февронии»– это был мой первый контракт. Карьера на Западе складывалась очень успешно, я все время были в поездках, работала с упоением… В Россию приезжала, только чтобы спеть Большом. Тогда же мне предложили место и в Дойче-опер, предлагали насовсем переехать в Германию...
До сих пор, когда я бываю в Европе, ко мне подходят люди с моими фотографиями, просят подписать…
Однажды, будучи в Италии, с какого-то вокзала позвонила Ирине Константиновне, и она напустилась на меня: «Хватит разъезжать по Европам! И в России надо что-то делать!» Тогда мне было очень обидно, но потом я тоже пришла к этому пониманию – работать надо прежде всего у себя дома, а за рубеж выезжать на гастроли. И лучше такого образа жизни для меня ничего нет.
– Что из спетого на сцене Большого театра считаете для себя самым важным?
– Конечно, мне дороги те партии, благодаря которым меня взяли в Большой — это, повторю, Ваня из «Жизни за царя», конечно же Ратмир из «Руслана и Людмилы», Графиня из «Пиковой дамы», Баба Турчанка из «Похождений повесы» Стравинского… Каждый персонаж, каждый образ накладывает свой отпечаток, буквально «прорастает» в тебе, так что и сам порой не знаешь, откуда что взялось... Скажу откровенно, что и настоящей женщиной я стала только тогда, когда спела Кармен. До этого была скорее спортсменкой, которая принимала и отбивала мячи (в юности я занималась профессионально волейболом), не умела и не считала нужным даже кокетничать.
Ну, а самые душевные партии — это, конечно, Марфа из «Хованщины» и Любаша из«Царской невесты». Они и сейчас для меня являются «вершиной».
– А как вы относитесь к современной оперной режиссуре, к так называемой «актуализации классики»? Что допустимо для вас на оперной сцене, что — нет?
– Я не против современного осмысления классической оперы, каких-то неординарных ходов и интересных идей, но только если режиссер не идет против музыки. Главное для меня — это замысел композитора. Сегодня же, чтобы зрителю не было скучно, часто начинается какое-то накручивание, беготня, бесконечные отвлекающие маневры, за которыми музыка как раз и теряется... Конечно, каждый режиссер должен выразить себя, но только не пиариться за счет гениев… Грань эта очень зыбкая. Сегодня тебе дают, по сути, совсем другое либретто и говорят, что это первоисточник, или придумывают «концепцию» и впихивают в нее артистов… Я это не совсем принимаю. Если я не интересна как артистка сама по себе, то мне, увы, и самой работать неинтересно! Марионеткой быть я не умею…
– Александра, ваша одиннадцатилетняя дочь Люба, названная в честь вашей мамы, продолжит музыкальную династию Поповых-Дурсеневых?
– Пока рано об этом говорить. У мамы было высокое меццо-сопрано, у меня низкое. Что будет у Любы, никто не знает. Поем мы дыханием, а дыхание формируется только к 17-18 годам. Но если у нее будет голос, то палки в колеса я ей ставить не буду.
А сейчас могу только сказать, что без музыкального образования, певицей не станешь, поэтому Люба, как все дети, занимается фортепиано, сольфеджио, музыкальной литературой. И самое главное для меня, что музыку она понимает.
– Что такое для вас вокал? Это удовольствие, работа или смысл жизни?
– Вы очень правильно сказали, именно — смысл жизни! Да, я мечтала быть певицей, но не думала, что все получится именно так. Что судьба подарит мне Большой театр и замечательных музыкантов, с которыми мне довелось работать: Темирканова, Рождественского, Архипову, Михаила и Владимира Юровских. Владимир Федосеев познакомил меня с Георгием Свиридовым. На его даче мы репетировали «Курские песни». Это все незабываемо… Учиться у таких больших мастеров, постигать их секреты и приемы — это настоящее счастье.
Я стремлюсь на сцену, потому что только здесь открывается то, что наглухо закрыто в повседневной жизни. Когда ты поешь, то находишься в другом состоянии, в другом мире, ты как будто поцелован сверху...
Многие считают, что мы поем за аплодисменты... Нет, не за аплодисменты, а за вот эту возможность войти в другой образ, прожить в нем еще одну жизнь, раскрыть ее смысл, душу... и, самое главное — повести публику за собой!
Мария Баскова, www.trud.ru Общественно-политическая газета "Труд" 30 января 2016г. (в рубрике "Культура")
Основу репертуара солистки Большого Александры Дурсеневой, обладательницы низкого «густого» меццо-сопрано, переходящего в контральто, образуют произведения русских классиков: Ваня в «Иване Сусанине» Глинки, Марфа в «Хованщине» Мусоргского, Любаша в «Царской невесте», Весна в «Снегурочке» Римского-Корсакова, Басманов в «Опричнике», Графиня в «Пиковой даме» Чайковского, Клариче в прокофьевской «Любви к трем апельсинам». Однако параллельно с работой в опере Дурсенева не забывает и о камерном жанре. Важное место в программах артистки занимают романсы, созданные нашими соотечественниками. Она говорит: «Петь русскую камерную музыку для меня даже сложнее, чем западную. Русский романс — это и поэзия, и музыка, и то, что должен сказать именно ты». На этой важной составляющей репертуара Дурсеневой и акцентирует внимание предлагаемый сборник. Здесь звучат романсы Чайковского, Римского-Корсакова, Бородина, Рубинштейна, Мусоргского, Метнера и Рахманинова.
Газета "Культура" №15 22-28 апреля 2016г. (в рубрике "Фонотека "Культуры")
«ЗАВТРА». Александра, Ваше имя больше известно сегодня на Западе, чем у нас в России. Хотелось бы узнать, прежде всего, каким образом Вы пришли в оперу?
Александра ДУРСЕНЕВА. Вы знаете, я пела всю жизнь. Я выросла в театре, была на всех спектаклях, на всех концертах, на всех гастролях. Другой жизни толком не знала, не знаю и всё потому, что моя мама Любовь Васильевна Попова была оперной певицей, примой Харьковского оперного театра.
«ЗАВТРА». И она желала видеть в Вас тоже певицу?
А.Д. Ну что Вы! Она слишком хорошо знала все трудности и подводные камни оперной жизни (улыбается) и слишком требовательно относилась к себе и к нам, дочерям, тоже. Была против того, чтобы мы стали оперными певицами, но при этом заставляла нас заниматься музыкой: мы учились и в музыкальной школе и в училище. С одной стороны мама была против, но,с другой - она не делала того, что могло бы помешать. Гланды, во всяком случае, нам не вырезали. Когда я закончила среднюю школу, мама мне сказала: «Сначала получи нормальную профессию, а потом уже, пожалуйста, делай что хочешь». И я пошла в педагогический институт, факультет естественных наук, по стопам своей старшей сестры. Вполне успешно изучила всю положенную программу по биологии и химии, марксизму-ленинизму и научному коммунизму и пошлаработать учителем в школу.
«ЗАВТРА». Тогда как Ваша мама блистала на сцене Харьковского оперного театра. Интересно, никто её не отговаривал от театральных подмостков?
А.Д.: Мои родители сибиряки. Во время войны в Красноярск эвакуировался Харьковский оперный театр и консерватория. Маму прослушали, и педагог написал письмо на фронт моему деду о том, что девочку надо отпустить учиться, что она – талант. В 1943 году советская армия освободила Харьков от фашистов, и мама перебралась из Сибири на Украину. Поступила учиться в вечернюю консерваторию, ее педагогом был профессор Голубев, замечательный педагог. Он учился оперному пению в Италии, а когда у него училась мама, он был уже совсем слепой. Потом она поступила в хор Харьковского театра. Постепенно с маленьких ролей дошла до солистки, Народной артистки.
«ЗАВТРА». Ваш отец тоже был связан с музыкой?
А.Д.: Разве что трофеем (улыбается), вернулся с фронта с небольшой скульптурой Венеры Милосской и пианино. В 21 год он (Леонид Иннокентьевич Дурсенев – ред.) вернулся с войны. Был участником штурма Рейхстага и дал первый залп из гаубицы по Берлину, сегодня эта гаубица стоит в музее Артиллерии в Петербурге.
Александра прервала рассказ. Из комнаты – а беседовали мы в уютнейшем доме певицы - она принесла семейную реликвию: пиджак в орденах и медалях. Орден Великой Отечественной войны, медаль «за Отвагу», за «взятие Берлина», Орден Красной Звезды…
«ЗАВТРА». И родители встретились в Харькове?
А.Д.: Нет. После войны отец закончил в Москве Институт физкультуры, аспирантуру, и уехал работать в Смоленск. И в Смоленск приехал на гастроли Харьковский театр. Отец пошел на спектакль, посмотреть: не та ли Любовь Попова выступает, с которой он и в одном детском саду был, и в одной школе учился, и в которую был влюблен? Оказалась, та.
«ЗАВТРА». Александра, после такого лирико-героического рассказа трудно представить, что Вы, работая в школе, легко забыли о сцене.
А.Д.: Конечно, как только получила «нормальную профессию» я поступила в Харьковскую консерваторию. Работала учителем в школе и параллельно училась в консерватории, моим педагогом была профессор Тамара Яковлевна Веске, она, как и мама, училась у профессора Голубева. У неё очень хорошая была школа, учеников 20-25 стали лауреатами международного конкурса вокалистов имени Глинки.
«ЗАВТРА». Какое событие оказалось трамплином для Вашей творческой карьеры?
А.Д.: В 1993 году в Смоленске как раз проходил конкурс имени Глинки. Я поехала на этот конкурс прежде всего потому, что хотела оказаться в городе, где встретились мои родители. Из Харькова – Украина уже стала «самостийной» - я приехала в Москву… как раз это было 3 октября с его трагическими событиями… Помню, я была в театре Станиславского, и нам объявили: «С пятого акта «Руслана и Людмилы» уходите, так как введен комендантский час»…. И я из театра неслась на Белорусский вокзал, думала, что уже и не попаду на конкурс… В первый же день в гостинице ко мне подошла милая девушка. Все вокруг волновались, обсуждали вокал... «Давайте с вами в одном номере жить» - обратилась она ко мне. «А вы о вокале будете говорить?» - спрашиваю. «Я даже жить в нем не буду, у меня тут история»…Этой девушкой оказалась Анна Нетребко.
«ЗАВТРА». Вы её не знали?
А.Д.: Нет, её тогда никто не знал. Она получила первую премию, а я – вторую. Конкурс для меня оказался совершенным ЧП, в том смысле, что я совершенно и не мечтала о призовом месте. Когда при объявлении лауреата в номинации «За лучшее исполнение произведений Глинки», произнесли «Харьков» - фамилию даже не услышала –я стала смотреть по сторонам: кто еще из Харькова на конкурсе? Ирина Константиновна Архипова показывает на меня, а я думаю: «Кто? я? не может быть!»
«ЗАВТРА». Чем Вы объясняете теперь такую неуверенность?
А.Д.: Вероятно, я приехала на конкурс той, о которой сама не знала. Я привыкла слышать от мамы критику: и рост у меня не такой, и фигура не такая, и голос…. Если не эталон, - говорили мне, - то и делать на сцене нечего. И вдруг в России, столь высокое жюри конкурса оценило красоту голоса…И я получила премию… Премия стала своего рода моментом истины для меня, она вселила уверенность. Но вы знаете, я благодарна родителям. Критика заставляла меня работать над собой и стремиться к совершенству.
«ЗАВТРА». Можно ли сказать, что Конкурс открыл для Вас двери большой оперы?
А.Д.: Несомненно. 30 января 1994 года на сцене Большого театра состоялся концерт лауреатов международных конкурсов минувшего года, дирижировал Андрей Николаевич Чистяков. В концерте принимали участие Аскар Абдразаков, Елена Зеленская, Юлия Замятина, Анна Нетребко, Владимир Белов… всего восемь человек. После концерта ко мне подошли Марина Лапина и Сергей Мурзаев, они тоже были в свое время победителями конкурса Глинки и уже солистами Большого театра. «Девушка, вам надо к нам в театр», - сказали мне. «Ну что вы!» - удивилась. «Да это же Большой театр!»
«ЗАВТРА». Неужели в Большой театр не хотели идти?
А.Д.: Мысли не было!… «Ведь в Харькове моя родина, я там выросла, там моя семья, родители. Как же я поеду?» – подумала. Но вот я вернулась, и как-то особенно заметила, что театр в Харькове уже разваливался. Театр часто стали сдавать в аренду: то какие-то тараканьи бега, то концерт Долиной, то ещё что-нибудь. Спектакли уже толком не шли. И я испугалась: не успею попеть. То, к чему так долго шла не успею исполнить. И я приехала в Большой театр на конкурсное прослушивание. 130 человек принимало участие в нем, взяли тогда в стажеры меня и Лену Евсееву. Мне сразу предложили партию Вани в «Жизни за царя», предложили хорошие условия.
«ЗАВТРА». К тому времени, какие спектакли Большого театра Вам были особенно дороги?
А.Д.: Во время учебы в харьковской консерватории я нередко приезжала в Большой театр. Я была потрясена «Сказаниями о невидимом граде Китеже и деве Февронии» с Владиславом Пьявко. «Травиата» была совершенно удивительная с Людмилой Сергиенко. «Снегурочка» с Ириной Журиной и Ириной Архиповой… это незабываемо.
«ЗАВТРА». Кто был кумиром?
А.Д.: Ирина Архипова, конечно. Из итальянских певиц – Джульетта Симионато. Нравится австрийская певица Криста Людвиг, она выступала с Караяном. Ну и конечно, непререкаемым авторитетом для меня всегда была моя мама. «Саша, не делай из себя искусственное меццо-сопрано», - говорила мне. Дело в том, что русские меццо-сопрано часто «темнят» голос, это, кстати, и для связок вредно. И мама всегда призывала меня сохранять звук чистым. Этот завет я выполнила. Сейчас мне трудно уже сказать, что я взяла от мамы генетически, а что - на нее насмотревшись.
«ЗАВТРА». Александра, хотелось бы узнать, сыграла ли роль в становлении карьеры протекция Ирины Архиповой? Не оставила ли она свое попечение над Вами?
А.Д.: Вы знаете, мне так тяжело было постоянно слышать о себе: «дочь Любови Поповой», что оказаться еще «протеже Ирины Архиповой» было решительно невозможным. Ирина Константиновна не знала о моем участии в прослушивании. Но, когда меня приняли в труппу Большого театра, была за меня рада. Да, я находилась под вниманием Ирины Константиновны, этой величайшей русской оперной певицы. Она возила нас, молодежь, и на фестивали, и на концерты, говорила, чтобы мы прослушивались и для выступлений в зарубежных театрах.
«ЗАВТРА». Какой главный урок от Архиповой вы усвоили для себя?
А.Д.: Сохранять себя, свою индивидуальность. С именем Архиповой у меня связана еще забавная история, которую Ирина Константиновна сама любила. Когда мой отец лежал в больнице, я принесла ему для чтения книгу воспоминаний Архиповой. И вот как-то прихожу к нему, и он говорит: «Ты представляешь, оказывается оперным певцам нужно хорошо высыпаться!» «Папа, - говорю, - ты сам с одной певицей тридцать два года прожил, другую – вырастил и только узнал об этом?» Сам он каждый день вставал в шесть утра, мы спали, и она нас ругал. «Ты представляешь, - продолжал он, - Архипова пишет, что оперным певцам хорошо есть надо… А ты представляешь, она молодежи помогает!». Ну, тут я не выдержала: «Папа, ты извини меня, пожалуйста, но вы меня родили, воспитали, дали столько всего, но оценила-то меня Архипова!» На что он ответил: «Думаю, она тебя переоценила». (смеется)
«ЗАВТРА». Оказавшись в Большом театре, Вы сразу стали востребованы за рубежом?
А.Д.: В 1994 году я попала на прослушивание к Владимиру Ивановичу Федосееву. Маэстро с Ольгой Ивановной Доброхотовой долго подбирали состав для постановки оперы «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии» на фестивале в Брегенце, в Австрии. А у меня перед этим прослушиванием были и конкурс Глинки, и прослушивание в Большой и конкурс «Янтарный соловей» в Калининграде, где я получила первую премию. И Ольга Ивановна заметила: у вас голос подуставший. Только высочайший музыкант с потрясающим слухом мог понять, услышать не изъян голоса, а именно момент усталости. И они меня утвердили. С тех пор я стала выступать на Западе.
«ЗАВТРА». Какие встречи Вам памятны еще?
А.Д.: Владимир Иванович Федосеев познакомил меня с Георгием Васильевичем Свиридовым. На его даче мы репетировали «Курские песни». Репетировали так. Георгий Васильевич сидел за роялем в своих знаменитых валенках, говорил: «Ой, какой красивый голос!», к концу репетиции произносил: «Всё хорошо». На следующей день Свиридов произносил: «Все не так» (улыбается). Он был очень требовательным, в каждую ноту «вгрызался». И все-таки с «Курскими песнями» я выступила в Большом зале консерватории. Сейчас я понимаю, что это была сказка: попасть к Свиридову на дачу…Я дорожу также воспоминаниями работы с такими выдающимися дирижерами, как Юрий Темирканов, с тремя Юровскими, с Геннадием Рождественским. Я счастлива, что я попала к мастерам, что я могла у них учиться, проводить с ними время за столиком ресторана, слушать их, набираться знаний, впечатлений.
«ЗАВТРА». Александра, в России сегодня унизить русское искусство, русскую оперу, в частности, - признак хорошего тона. Какое отношение на Западе?
А.Д.: Не так давно я была на «Хованщине» в Париже. Состав: дирижер и солисты были наши русские. Вы не представляете, что это был за спектакль! Я плакала. Всё второе отделение сидела и плакала… Русская культура – культура высочайшая! И оперы Мусоргского, Чайковского, Бородина проходят на Западе с громадным успехом. Но почему-то нам, в России, всё пытаются навязать один и тот же, подхваченный на Западе, штамп. Вместо того, чтобы гордиться своей национальной культурой, мы повторяем: в России по улицам ходят медведи, мы пьем водку и на закуску – селёдка.
«ЗАВТРА». Возможен ли случай, при котором Вы можете отказаться от участия в постановке спектакля?
А.Д.: Я убеждена, что артист оперы не должен быть марионеткой, который встраивается в видение режиссера. Певец должен выражать чувства через музыку, а когда его лишают естества, он не интересен. Были случаи, когда я отказывалась участвовать в подобных спектаклях.
«ЗАВТРА». Что значит для Вас – опера?
А.Д.: Если сказать «духовный экстаз», то это будет пафосно. Но опера – это, действительно, соединение воедино всего лучшего, самых высоких граней творчества: и музыки, и сценографии, и вокала. Слияние всех наивысших сил. К сожалению, оперу часто подают сегодня как развлечение. Я запомнила выражение Канта: «есть две необъяснимые вещи – это звездное небо над головой и моральный закон внутри нас». И вот этот моральный закон размыт сегодня. Ни уважения к себе, ни достоинства. Поэтому и появляются такие режиссеры, что из оперы делают развлекуху, стриптиз-бар с голыми тетками. Большие, красивые голоса убираются со спектаклей, они в подобном сами участвовать не будут, а набирают марионеток. Всё перевернуто. Происходит подмена. Подмена и в театре, о чем говорят и Мария Гулегина, и Ольга Бородина и многие другие выдающиеся артисты.
«ЗАВТРА». Ваш график гастролей, концертов перегружен. Что вынуждает Вас так много выступать, не щадить голос?
А.Д.: Вы знаете, это внутренняя потребность. Певец – не тот, кто может петь. Певец – кто не может не петь. Кроме того, концертная программа позволяет выразить глубины душевных переживаний, смятений, какие в жизни себе не позволяешь. Романсы – это образцы высокого искусства и тонкого вкуса. Каждый концерт – это большая работа над текстом, над музыкой, стилем. Это - шаг к возвышению над собой.
«ЗАВТРА». Как правило, певице с большим оперным голосом трудно исполнять романсы. Кто помогает?
А.Д.: На свое счастье я встретила в жизни двух потрясающих пианистов Владимир Слободяна и Любовь Орфенову. Выступая с ними, я ощущаю сотворчество: музыку как слияние воедино голоса, инструмента, слова. Владимир Слободян, Любовь Орфенова - не просто пианисты, они замечательные музыканты, мои проводники и союзники.
«ЗАВТРА». Чьи и какие слова оказались для Вас наивысшей похвалой?
А.Д.: Однажды мама слушала, как я пою романс Чайковского «Примирение». И потом она сказала: «Что же моя девочка должна пережить, чтобы так спеть?»
«ЗАВТРА». Александра, Ваш концерт в Бетховенском зале назывался «И всюду страсти роковые». Вас волнует цыганская кровь?
А.Д.: Не только волнует, моя прабабушка была цыганкой. «Цыгане» Пушкина, цыганские мотивы в музыке Брамса, Дворжака, Бизе… Одна опера «Кармен» чего стоит! Все эти века цыгане несли в себе тайну внутренней и внешней свободы, и она завораживает и вдохновляет.
